Тихонько, словно крадучись, на город опустилась зима. Дома и деревья вдруг стали белыми и пухлыми, будто мятные пряники. И даже в морозном воздухе витал мятный дух, заставляя людей в унылых серых и черных нарядах быстрей бежать по белым тротуарам, потому что теперь ощущение большого праздника не подгоняло разве что кошек. Да и те уже совсем по-другому мяукали и распушали шерсть и усы, как будто желая принарядиться для грандиозной вечеринки. На разноцветных витринах заманчиво пестрили гирлянды и блестящие обертки, и стекла отражали человеческие лица. Такие живые и взволнованные! Ни одно другое время года так не действует на людей, как пушистая бабушка-зима. Видели вы когда-нибудь сразу столько счастливых глаз? Вот и теперь, несмотря на поздний час, жизнь в городе так и бурлила, объединяя сотни и тысячи человеческих душ единым сказочным предчувствием.
А в небольшом уютном кафе за столиком сидели парень и девушка, о чем-то не слишком оживленно разговаривая. Видно разговор был очень грустным, потому что в темных глазах молодого человека не только не было ощущения приближающегося праздника, но и напротив, не было даже теплого блеска, так присущего кареглазым.
- Знаешь, я устала. Мне уже так все это надоело… - после некоторого молчания начала девушка.
- Что это?
- Ты знаешь, о чем я, не прикидывайся!
- Не знаю. Объясни.
- Ну, слушай: мне надоело, - и она стала безжалостно загибать пальцы, - твое вечно измученное выражение лица, отсутствующий взгляд… - она на секунду замолчала, - Черт возьми! Да хоть бы твое идиотское невозмутимое спокойствие!!!
- Одним словом, тебе надоел я… - действительно совершенно невозмутимо ответил молодой человек.
В глазах девушки на секунду промелькнул опасный яростный огонек, что придало ей невероятное сходство с какой-нибудь средневековой ведьмой, последний раз окидывающей мир взглядом сквозь пламя инквизиторского костра. Но она постаралась и выдавила из себя несколько слов, получилось почти без злобы:
- Заметь, это сказала не я…
Молодой человек медленно натянул на тонкие руки черные бархатные перчатки, спокойно встал и, все так же невозмутимо, отправился к выходу. Она же посмотрела ему вслед с явным облегчением, затем торопливо достала из сумочки маленький сотовый, зашла в телефонную книжку и удалила оттуда имя «Рэн». Так, недрогнувшей рукой вычеркнув из своей жизни печального темноглазого парня, она совершенно успокоено и даже немного счастливо захлопнула телефон-раскладушку. Аппарат тут же принялся радостно звонить, будто желая погромче растрезвонить радостную весть: «Свободна! Свободна! Свободна!»
- Алле. Привет! Да, решилась, наконец. А что я могла поделать? Он вечно давил на меня своей несчастностью, словно он бездомный щенок... Да, да, ты конечно права. Давно надо было… Отметить? В клуб? Отличная идея! Конечно, идем!
***
Рэн немного постоял возле кафе, закрыв глаза. Потом плотнее закутался в длинное черное пальто и побрел вдоль пряничной улицы. Затем он шел дворами, и почему-то не горел не один фонарь. И, даже сквозь темноту, можно было различить выражение его лица, остававшееся невозмутимым, каменным. Мятный запах для него казался полынным, а предчувствие праздника – предчувствием неотвратимый беды. Мысли лезли в голову, мешая друг другу протиснуться. Визжа и расталкивая соседок локтями, самые упорные все же добирались до уставшего сознания. И самыми упорными были самые грустные, даже горькие.
Пройдя несколько улиц, Рэн свернул к одному из пухлых домов, зашел в обшарпанный грязный подъезд и стал подниматься по узкой лестнице, тяжело переставляя ноги со ступени на ступень. Наконец, он немного неуверенно позвонил в одну из дверей на лестничной площадке шестого этажа. Дверь ему открыла маленькая женщина, она как-то очень странно (не то зло, не то умоляюще) посмотрела снизу вверх на парня и пропустила его внутрь. Рэн, не снимая пальто и тяжелых черных ботинок, прошел по темному коридору и открыл дверь в маленькую комнату. Сначала он ничего не заметил, но через секунду противно засосало под ложечкой, еще через мгновение глаза его расширились от ужаса. Небольшая комната была вся перевернута вверх дном: на стенах болтались изодранные плакаты, на полу валялись вещи вперемешку с разломанными дисками, на столе целой кучей были навалены порванные тетради и книги с выдранными листами.
Рэн в отчаянье упал на колени и попытался отыскать хотя бы один целый диск, но все они были изломаны, и среди всей этой кучи он нашел лишь разбитый плеер. Молодой человек застыл посреди комнаты. Затем вдруг стал швырять разбитые диски о стены, срывать жалкие клоки плакатов, яростно раздирать уцелевшие книги. Он метался по всей комнате как безумный, оставляя везде грязные следы от черных ботинок. А на кухне в немом страхе затаилась его мать, и ужасный грохот заставлял ее дрожать всем телом. Рэн никак не мог успокоиться и все яростнее крушил остатки своей жизни, упиваясь звериным отчаяньем. Но, наконец, усталость взяла свое, и обессиленный юноша сел на пол. Что сейчас выражало это худое лицо! Боль, страх, страдание… Вся невыносимость мира соединилась на бледном лбе, и тонкие губы дрожали, распространяя горечь злосчастной полыни.
Дверь тихо открылась, и в комнату зашла маленькая женщина. Она осторожно, как провинившаяся кошка, подошла к Рэну. А он сидел к ней спиной, и от его волос обдал ее жаром тяжелый дух болезни. Мать заметила, как дергаются плечи ее сына, и снова замерла в немом страхе. Секунда… и он повернулся к ней отчаянно невозмутимый. В глазах женщины за непониманием проследовала желтая злость, а за ней кипящая ярость.
- Нет больше твоей сатанинской музыки! Не ищи! О, Господи, посмотри, во что ты превратился! Только попробуй еще раз притащить в дом эту дрянь! Только попробуй!
- Можешь орать сколько угодно. Музыка есть, - Рэн постучал пальцем по пульсирующему виску, - и она здесь…
Глаза матери налились кровью, но сын резко встал и направился к ней. Она испуганно отшатнулась в сторону, но он всего лишь прошел мимо и уже почти вышел из комнаты, когда женщина подняла руку в порыве начертать в воздухе крест. Но молодой человек обернулся и так посмотрел на мать, что та так и застыла, не успев закончить распятия. Он повернулся спиной и еле слышно сказал:
- Не смей меня крестить…
Рэн прошел по коридору и, открыв входную дверь, остановился на секунду, но, так и не обернувшись, вышел и направился вниз по лестнице.
- Не возвращайся! – услышал он вслед.
Парень вышел из подъезда и побрел прочь от дома, опустив голову. На улице была уже глубокая ночь, и было не видно, как миллионы снежинок с неслышимым стуком опускаются на черное пальто одинокого темноглазого юноши. И никто не видел как в одной из квартир, в темной кухне, по-старчески согнувшись на стуле, рыдает маленькая женщина.
***
. Рэн стоял на краю крыши недостроенного здания и в предрассветных сумерках пытался различить траекторию полета снежинок. Все они как будто кристаллизовались из воздуха и, взявшись из ниоткуда, покружившись свой недолгий путь вдоль стены, так и опускались в темное никуда. Юноша закурил еще одну сигарету и, бросив следить за снежинками, попытался на глаз определить, как долго ему придется падать. Наконец, решив, что достаточно долго, он выкинул окурок и, оторвав одну ногу от бордюра, протянул ее вперед. В голову лезли какие-то дурацкие мысли. Что-то вроде того, что в последний миг вся жизнь должна промелькнуть перед глазами. Но он почему-то видел только груду разломанных дисков и сердце. Сердце?! Да. Он видел свое сердце, а еще молоток и огромный ржавый гвоздь. Теперь у Рэна осталось только одно желание: схватить этот молоток и насквозь пробить сердце отвратительным рыжим гвоздем!!! Секунда, две, три… Он уже чувствовал, как ржавчина, покрывающая кривую старую железяку, будет расползаться по мягким горячим тканям сердечной мышцы, как она попадет в кровь. И вот уже во всем организме не останется ни одного незараженного места.
И вдруг чей-то сердитый окрик! Испугавшись, молодой человек чуть было не упал вниз и тут же спрыгнул с бордюра на крышу. Гвоздь подождет на этот раз. К Рэну приблизились двое мужчин, одетые в грязные одинаковые комбинезоны и куртки.
- Эй, ты, бомжара! Пошел вон отсюда!
- Да это не бомж, псих очередной! Что? Жить надоело? Иди под машину бросайся. Чтоб я тебя здесь больше не видел!
Рэн несколько оторопело посмотрел на странную парочку и уныло поплелся к выходу с крыши.
- Иди-иди! Поди утопись, попробуй!
И мужчины дружно захохотали.
Не получившийся самоубийца спустился вниз, вышел за забор стройки и снова побрел по пустынному двору. В голову медленно закрался уже знакомый образ.
«Опять этот странный гвоздь. Да почему он такой ржавый и так настойчиво просится ко мне в сердце? Прямо сил нет смотреть, какой он рыжий! Даже оранжевый! И как страстно рвется пронзить!»
Рэн отвлекся от своих мыслей, потому что сзади послышались шаги сразу нескольких пар ног. За ним шли трое.
- Эй, парень! Закурить есть?
Он не обернулся: не хотелось получить удар прямо в лицо.
- Слышь, ты, Граф Дракула, я с тобой разговариваю!
Вдруг один из них ударил Рэна сзади по голове, и тот упал, конечно, успев понять, что же будет дальше. Двое других стали пинать его ногами.
Молодой человек не знал, сколько уже времени его избивают, и только почувствовал, что карманы обшарили и забрали все, что там было. Ему было не жаль телефона и денег, и когда тройка удалилась, на последок ударив пару раз ногами в живот и без того уже еле живого парня, он подумал, что сегодня определенно неудачный день.
Рэн лежал на спине. Пальто распахнуто, длинные волосы спутались, из носа потекла струйка крови. Он немного пришел в себя, ощупал лицо руками, утер рукавом пальто кровь, осторожно потрогал ребра и поморщился от сильной боли. Наконец, Рэн с большим трудом встал и упорно направился в прежнем направлении.
***
Уже совсем рассвело, и на улицах стали появляться первые прохожие и машины. Водители зевали и, хотя пешеходов почти не было, послушно останавливались на светофоре, от скуки рассматривая утренний город. И если бы они пригляделись внимательней, то наверняка заметили бы темную фигуру на набережной.
Рэн облокотился на ограждение и смотрел на реку. На льду было множество темных прогалин. Ржавый гвоздь снова заявил о себе и потребовал немедленного завершения шага, начало которому было положено еще на крыше. Парень долго не спускал карих глаз с колеблющейся воды, хорошо видной сквозь прогалины. Потом опустил голову и увидел возле своей ноги оранжевую корку. Он присмотрелся: недалеко от первой валялась еще одна, чуть подальше – еще. На белом снегу вдоль набережной ярко рыжела целая цепочка шкурок. Рэн пошел по ней, не поднимая головы, и, наконец, обнаружил сидящую на ограждении девушку, в руках у нее был большой прозрачный пакет с мандаринами. Девушка, громко всхлипывая, давилась мандарином, не обратив никакого внимания на незнакомца.
Он подошел поближе, вздохнул, сел на мостовую, облокотившись на ограждение, через которое хотел прыгнуть еще минуту назад, и закурил. Девушка выкинула корку от очередного мандарина и принялась за следующий.
- Ты чего здесь? – неожиданно для самого себя спросил Рэн.
- Меня Карина зовут, - всхлипнула девушка.
- Рэн.
- Рэн?
- Андрей.
- Мое любимое имя, - ответила Карина и начала реветь во весь голос.
- Ты чего здесь? – опять спросил Андрей, когда девушка немного успокоилась.
- А я обратно не вернусь!
- Понятно…
- А ты чего такой грязный?
- Да так.
- Ни за что не вернусь! Сволочи…
Карина опять начала реветь, при этом грозно размахивая недоеденным мандарином.
- А лет-то тебе сколько, - тихо-тихо спросил Андрей.
- 17, - перестав плакать, ответила Карина.
- А мандарины зачем?
- А у меня аллергия, сейчас нажрусь мандаринов и сдохну!
Андрей тихонько усмехнулся, усмехнулся еще раз. Потом стал смеяться все сильней и сильней.
- Ты чего? – возмутилась Карина.
Андрей смеялся уже во все горло, трясясь всем телом и ужасно хрипя. Вдруг он схватился за ребра и упал на бок, потеряв сознание. Карина выкинула на лед пакет с жалкими остатками мандаринов, спрыгнула с ограждения и схватила Андрея за плечи с заботой, на какую способны только женщины.
- Эй, парень, ты чего?! Помогите кто-нибудь!
***
Рэн открыл глаза и почти сразу понял, что лежит в больничной палате. Парень попробовал приподняться, но чья-то рука осторожно откинула его обратно на подушку.
- Лежи. У тебя два ребра сломано. Такой вроде милый мальчик и прямо под Новый год сюда угодил!
- А где?.., - он не сразу вспомнил имя.
- Девчонка-то? Её увезли промывание делать. Вот дуреха, у нее же аллергия! Вот, на. Тебе передала.
Медсестра протянула парню мандариновую корку. Рэн взял шкурку, заглянул внутрь. Там обнаружился номер телефона и коряво написанное слово «выздоравливай».
- А вообще бойкая она девчушка, пока не узнала, в какую тебя палату положат, не сдалась! Уперлась и все! Втроем ее не могли в дверь пропихнуть!
И женщина заливисто засмеялась.
- Ну а ты-то что ж за ней так плохо смотрел! - укоризненно покачала головой медсестра, став притворно серьезной.
- Я? - прохрипел больной, даже не зная, что на это ответить.
- Да спи ты уже… Ну, славная все-таки девочка, только что-то вроде занозы!
- Или гвоздя, - тихо прибавил он.
- Ну, может, - согласилась женщина, в этот раз только очень широко улыбнувшись, - спи, тебе говорят!
Она отняла у Рэна корку и положила ее под подушку. Молодой человек закрыл свои тепло блестящие глаза и стал тихонько смеяться.